среда, 13 мая 2015 г.

Донна Уильямс: "Никто нигде" (16+)


Аннотация от издательства:
В детстве Донну Уильямс называли то глухой, то неуправляемой, психически больной, отсталой, сумасшедшей… Она жила в своём собственном мире, мир других людей ей казался полным опасностей. Для Донны были невыносимы не только прикосновения, но даже доброжелательные взгляды и чувства людей. Ещё страшнее ей было выражать свои чувства и интересы; взаимодействовать с внешним миром у неё получалось лишь при помощи вызубренных фраз и готовых сценариев. Своё "я", свою настоящую личность Донна прятала под масками вымышленных персонажей - социально приемлемых, но абсолютно бесчувственных. Отрезанная и от внешнего мира, и от собственного "я", Донна, по её собственным словам, была "никем нигде". Она мучительно металась между двумя мирами, борясь за то, чтобы влиться в наш мир - и в то же время держаться от него подальше. Отделённая от нашего мира, для неё непостижимого, она жила - как сама говорит - "в мире под стеклом".
"Никто нигде" - нелёгкая книга; тревожная, трогательная, порой тяжёлая, а порой смешная. Рассказ о душе человека, жившего в мире "аутизма" и выжившего - несмотря на недоброжелательное окружение и на страшный внутренний хаос. В этой книге рассказывается, как, преодолевая препятствия, Донна научилась жить самостоятельно, поступила в университет и окончила его, а затем написала свою примечательную автобиографию. Впоследствии появилось продолжение книги - "Somebody Somewhere" ("Кто-то где-то"), которое ещё ждёт своего перевода на русский язык. Сейчас Донна - автор девяти книг, ставших международными бестселлерами, художница, автор и исполнитель песен, сценарист. Одна из самых известных в мире людей с аутизмом, Донна выступает в разных странах с публичными лекциями, работает преподавателем, а с 1995 года - консультантом по аутизму.
Прочтя эту книгу, многие из нас существенно пересмотрят свои взгляды на то, что представляет собой психическая "нормальность".

ФРАГМЕНТ ИЗ КНИГИ:

Кэт работала в школе для аутичных детей. Сейчас дети были в лагере, и Кэт пригласила меня туда. Мне страшно было отказаться от привычного расписания. Одно дело — обходиться без расписания вовсе, и совсем другое — нарушить уже установленный еженедельный распорядок, отправиться в какое-то чужое место, пусть всего на один день… Однако Кэт заверила, что приглашение остается в силе: я могу приехать, когда захочу, пробыть столько, сколько смогу, а потом уехать.
Поездом, автобусом, а затем такси я добралась до лагеря, расположенного в сельской местности в центре Кента. Здесь меня поразило количество людей. Кэт сказала, что предупредила их о моем приезде, однако это не отменило обычных: «Привет, а вы кто?» Я приклеилась к Кэт и позволила ей говорить за меня.
Не все дети в школе и не все, кто собрался в лагере, были аутичными; но одна девочка за обедом в столовой показалась мне удивительно знакомой.
Энн было восемь лет, но выглядела она на шесть; хрупкая, бледная, с длинными светлыми волосами — совсем как я. Я сразу узнала ее взгляд: один глаз тупо смотрел вперед, второй был скошен к переносице. Она прижалась ртом к краю стола и исследовала его поверхность языком. Я смотрела на нее — и чувствовала, как будто меня выставили всем напоказ.
Кэт рядом не было, а другие воспитатели нетерпеливо кричали на нее; по взгляду Энн было понятно, что их крики для нее сливаются в неразличимую массу злых, угрожающих звуков. А ведь это специалисты, думала я и вспоминала подход матери к моему воспитанию. Я смотрела на Энн и думала: я знаю, где ты сейчас.
Все попытки заставить Энн что-то сделать оборачивались страшной истерикой — такой, какой только можно ожидать от ребенка, слепого и глухого ко всему миру, да, судя по всему, и к самой себе. Однако чего-то не хватало. Она не умела себя успокаивать. Я поняла, что необходимо предложить ей ритуал — что-то такое, за что она сможет держаться, что поможет ей успокоиться настолько, чтобы открыть глаза и бросить взгляд на «их мир». Но на глазах у других это было просто невозможно.
Энн пошла за мной, и я вывела ее на улицу, на неогороженную зеленую лужайку. Она шла за мной, а я от нее, стараясь наступать на ее тень. Постепенно она начала обращать внимание на мою тень; теперь то она гонялась за мной, то я за ней, и обе мы не отрывали глаз от теней и ног друг друга. Подняв глаза, я увидела, что несколько учителей наблюдают за нами из окна кухни — и подумала: «Кто же из нас теперь обитает в мире за стеклом?»
Был вечер, и детей укладывали в кровати. Нелегкая задача — уложить спать детей, которые не привыкли к покою и не очень понимают, для чего нужен сон. Один аутичный мальчик в темноте прыгал на кровати вверх-вниз. Энн отчаянно вопила; воспитательница присела к ней на кровать и протянула ей куклу — но это, похоже, перепугало ее еще сильнее.
 «Ох уж эти куклы, символы нормальности, — думала я. — Кошмарное напоминание о том, что „нормальным детям“ положено успокаиваться от присутствия людей — или, по крайней мере, их подобий».
Воспитательница начала кричать, чтобы Энн заткнулась наконец, и все пихала ей куклу, а та снова и снова сбрасывала ее с кровати. Я поняла, что больше не выдержу. Отодвинула женщину, убрала куклу и протянула Энн свою расческу. Энн провела пальцами по зубцам расчески, еще и еще раз, прислушиваясь к ощущению и к легкому, едва слышному звуку. Я начала напевать ей мелодию без слов — простенький мотив, повторяющийся снова и снова, которым часто убаюкивала себя, и в том же гипнотическом ритме постукивала пальцами по ее плечу. Ей нужно что-то надежное, думала я. Что-то такое, к чему можно обратиться в любой момент. И пусть потом все специалисты мира отучают ее от «дурной привычки»!
Всхлипывания Энн затихли, взгляд замер. Я взяла ее за руку и, не прекращая петь, начала отстукивать ритм по плечу ее собственной рукой.
Рядом со мной раздались тихие, но ясно различимые звуки. В горле Энн родился тот же ритм. Я начала пропускать ноты в мелодии, одну за другой — и, как я и ожидала, Энн принялась заполнять пропуски, как будто эта мелодия всегда принадлежала ей самой. Я пропускала все больше и больше нот — и вот она уже не просто поддерживала ритм, но мычала песенку без слов сама, не переставая выстукивать ритм пальчиками по собственному плечу. И вдруг — на невероятно долгие пятнадцать секунд, в темной спальне, слабо освещенной ночником — в первый раз она взглянула прямо на меня обоими глазами.
Несколько раз я порывалась уйти, но приходилось возвращаться и все начинать сначала. Без меня Энн снова начинала плакать. Но важно вот что: в промежутках между испуганными всхлипами она мычала нашу мелодию и отстукивала ритм, стараясь себя успокоить.
Следующий день выдался солнечным, и воспитатели решили повезти детей в парк. Из комнатки на первом этаже снова доносились крики Энн. Заглянув туда, я обнаружила, что ее пытаются успокоить уже известным мне способом — вопят ей в лицо: «Заткнись!»
— Я побуду с ней, — сухо сказала я, остановившись в дверях.
— Да ради бога! — отозвалась воспитательница с такой смесью раздражения и облегчения, словно только рада была спихнуть мне эту обузу.
Я достала из кармана хрустальный шарик и повертела перед лицом Энн. Энн потянулась за ним, и я его отдала. Она смотрела на шарик в своей руке — а я в этот миг чувствовала себя собственными дедушкой и бабушкой, когда они общались со мной при помощи предметов. Я запела вчерашнюю песенку; рука Энн автоматически потянулась к плечу, она начала выстукивать ритм, а затем запела вместе со мной. Вдвоем мы мирно направились к автобусу.
Неожиданно для Энн кто-то схватил ее и начал подсаживать в автобус. В толпе детей, в сутолоке непонятных слов Энн снова впала в истерику. И вдруг — рука ее потянулась к плечу, она начала отстукивать ритм и мычать себе под нос мелодию. Автобус двинулся; Энн позволила пристегнуть себя к сиденью. Постепенно она успокоилась — мычание смолкло, и постукивание себя по плечу прекратилось. Энн обнаружила, что может управлять своей тревогой и контролировать объем поступающей информации. Когда мы приехали в парк, повторилась та же сцена: Энн успокоила себя — и мирно вышла из автобуса.
Я пошла к воротам парка. Неуверенными шагами, ступая на цыпочках, Энн догнала меня и взяла за руку. Держась за руки, мы вдвоем пошли прочь от остальных, к видневшимся вдалеке качелям.
Мы сели на качели. Раскачиваясь все выше и выше, я вспоминала другой парк, много лет назад — и думала: быть может, настанет день, когда маленькая аутичная девочка вспомнит человека из «их мира». Женщину по имени Донна, что протянула ей руку и повела за собой.
  Место выдачи экземпляра:
Абонемент Центральной библиотеки

Комментариев нет:

Отправить комментарий